Здесь больше нельзя оставаться. Срочно нужно идти искать незаполненный ещё уголок, пустоту, в которой можно раствориться и исчезнуть на время...

Всё не так просто. Этот мир изуродован. Он превратился в бесконечный набор цифр: номера билетов, квартир, автобусов, карточек, билетов, милиграммы никотина и смолы (ужас! - теперь даже курить приходится цифры), бесконечные цифры времени и, конечно, странные цифры денег. То, что я думаю, это цифры, которые можно при помощи других цифр записать на бумаге. Но бумага - это тоже цифры, и вот все цифры перемешиваются и ничего уже нельзя разобрать, разве что улыбающиеся цифры, американских почему-то, президентов. Я готов ввести определения и построить теорию энтропии цифр моего сознания, но сознания больше нет, оно покидает меня, обессиленное громоздкими и бессмысленными вычислениями.

Здесь сегодня душно. Душно и влажно. Мелкий дождь, тем не менее, приятен, но и безобразен, он не может вас промочить до нитки, но настойчиво напоминает о себе холодной сыростью. Я сажусь в автобус.

Всё не так просто. Сначала я ждал этот грёбаный автобус около получаса, и только теперь сажусь. Напряжение уходит, и я остаюсь пустым и искривлённым отражением в автобусном окне, по которому медленно спускаются струйки дождевой воды. В капельках играют жёлтыми огоньками фонари. В пространстве всем хватит различных направлений, чтобы глаза в автобусе никогда не встретились. И глаза никогда не встречаются. Иногда лишь скользнут лучиками взглядов, но как-то без искр.

Я снова выхожу в дождь, конечно, так и не доехав до цели...Я подменил цель. Сейчас это так естественно, но завтра я буду ненавидеть себя за это, понимая, что подменил не цель - подменил себя. Правда, если подменять себя бесконечно долго, то подменишь себя собой же. Это здорово, только где же взять эту таинственную бесконечность, которой на самом деле и нет. Есть медленное саморазрушение. Толстые милиграммы смолы и тоненькие милиграммы никотина, такие близкие, что почти живые, и такие далёкие из-за сумбурности моей рефлексии. Постоянное накопление саморазрушения количественного для саморазрушения качественного, в конечном счёте более неизбежного, чем моя лёгкая грусть, плавно переходящая в депрессию и самую тяжёлую тоску. Вот это и есть жизнь. Маленькая водородная бомба одинокого в собственном непостижимом хаосе мозга...

Никого нет. Теперь время начать собираться возвращаться. Время начать собираться. Время начать.

Всё не так просто. Тяжёлый маятник этой вселенной обязательно отбросит тебя. Он не даст идти, если ты пошёл, он же будет толкать тебя глухими ударами, если ты остановишься. От его безумного участия не отказаться, потому что идея отказаться никогда не придёт тебе в голову, а если и придёт, то только вместе с проявлением закона перехода количества в качество. Конечно, саморазрушения.

Того самого, что зажато цифрами страниц где-то между Гамсуном и Миллером. Где-то между минутной и секундной стрелками, среди разноцветных кусков времени, среди мотков киноплёнки, на которой так ничего и не запечатлено, кроме торжества саморазрушения.

Я бы всё переписал по-другому, но, если перепишу хоть раз, то придётся переписывать целую вечность. Веками переписывать одно и то же. Одно и то же слово. Ощущая, как молодая и спелая проза гниёт в ямочке под языком. И зубы утрачены. И только сопли реально существуют и ими пропитаны так горячо любимые когда-то сны о любви и туманном слабоумии.

Снова ожидание автобуса. Я бы упал в какой нибудь обморок, чтобы лёжа на холодном мокром асфальте скоротать время, но я не знаю как это делается. И снова такие длинные милиграммы смолы и такие острые милиграммы никотина. И пепел, который, накапливаясь, должен разграничить слои раскопок для археологов будущего. Если, конечно, у археологов будет будущее, а у будущего будут археологи.

Автобус уже зовёт меня. Шагаю по хрустящим осколкам звёздного неба на асфальте.

О чём думают эти люди, лица которых не выразительнее кирпича, в глазах которых пустоты больше, чем в космосе? Что, если научить всех думать одно и то же? Все мысли войдут в резонанс, и черепа лопнут, как мыльные пузыри, и чудовищные амплитуды разрушат хрупкий мир.

Очень важно каждую мысль довести до конца. До окончательного логического тупика. До полного обесценивания самого процесса. От этого мыслей не меньше, но зато они становятся уродливее, а что ещё может быть важнее для мозга, как не удобная ему уродливость мыслей. Другими словами, чем уродливее мысль, тем прочнее и изящнее она помещается в уродливость мозга. Последнюю фразу необходимо вычеркнуть, но рука не поднимается, а при малейшем усилии она рассыпается на опилки, состоящие из миллионов маленьких цифр, схвативших друг друга крючками в совершенно уже запредельном экстатическом танце.

Циркуль времени сжал свои ноги, как девица, не имеющая ничего показать, кроме чувства собственной значимости, и круги замкнулись петлёй на моей шее. И нет иного выхода, как найти бумагу и написать стихи. Но стихи не выходят. Видимо потому, что...

Я собираюсь закончить большой роман, и я лгу себе, когда говорю закончить, ибо, чтобы закончить, его нужно сначала продолжить. И длить, и длить...

Пока всё это просходит, я держу ручку нижней губой, оставаясь по-прежнему пустым, но от этого не менее мятежным. Я не вылью из себя ничего, покуда во мне ничего нет, покуда не уверен, что что-то есть, покуда сама полнота не выльется через край. И это будет свежим композиционным решением или россыпью благоухающих образов, или бездарным провалом. Неважно. Всё что появилось выше, уже обрело симбиотическое единство, каждое слово укрепилось в своей нише. Всё срослось...

В отличие от бытия.