Буду банален. Всякий творческий процесс требует тщательной и продуманной подготовки. Без преувеличения можно сказать, что от того, как эта подготовка будет проведена, зависит качество работы. Ни для кого не секрет, что, анализируя то или иное произведение, в 95-ти случаях из 100 можно безошибочно определить, с каким настроем художник, писатель, поэт, скульптор или режиссер брал в руки кисть, клавиатуру, долото… не знаю, право, что и куда берут режиссеры…

Да и черт с ними.

Скажу только, что сегодня я подготовился основательно: бутылка хереса, полстакана конопли, полграмма бодрящего порошка, на случай, если внезапно захочется спать. Кроме того, я протер экран монитора, почистил зубы и предусмотрительно справил все возможные нужды. Теперь я готов. Итак, с чего бы начать?

Да вот хотя бы с той дырки. Да-да, с toy-дырки… Я бы даже сказал "стой-дырки". Но не скажу. Не покажу, не поведаю, не поделюсь. Это мое. Хоть стреляйте в меня из винтовки M-16 армейского образца в упор. Хуй вам!

Замечательно! Внезапно спать почему-то еще не захотелось, поэтому я сделал пару затяжек из предварительно забитой трубки и посмотрел в окно. Унылый вид уже успевших просрать куда-то весь свой лиственный покров деревьев, густо растущих вокруг футбольного поля стадиона "Металлург", странным образом преобразившись при прохождении сквозь струи дыма, напущенного в голову, вытянул поперек моего лица массивную улыбку.

Произвольно я вспомнил, как однажды оказался в квартире, где люди обычно занимались самоубийством. Люди эти были абсолютно разными, пока были. Когда они перестали быть, все они стали одинаковыми. Пока их жизнь не была перерезана бритвой, передавлена веревкой, усыплена таблеткой, пока пузырек заурядного воздуха не был пущен гулять по лабиринтам вен, а мысли вместе с физическим носителем не были рассредоточены по комнате при помощи свинца, люди, еще живые, имели ряд стандартных идентификаторов, комбинации которых не повторяются.

При случайном прямом попадании энергетического излучения подобного места в клетки мозга сила ощущения мира стремится к нулю. Но ноль этот, сам по себе, кажется достаточно материальным, наделенным цветом, запахом и смыслом. Кажется чем-то очень напоминающим незамысловатую фигуру, которую американцы придумали составлять из пальцев, чтобы не произносить свое ужасное "окей".

Не успел я отойти от окна и перелить из бутылки в желудок некоторое количество некоторого качества, как в дверь позвонили. Как в дверь позвонили? Сам не знаю. Как говаривал Глеб Жеглов, запишем в загадки. Бытует мнение, что "фа - ми" - это голос приколоченной под самым потолком коробки. По мнению авторитетных экспертов, звук из двух нот, первая из которых более высокая, минимизирует раздражение нервной системы по сравнению с любой другой комбинацией звуков, источником которых являются подобные коробки. По правде сказать, что бы там ни говорили эти знатоки (неплохо было бы послать вопрос в "Что. Где. Когда", только вот какой, пока не ясно), а это "фа-ми" частенько действует на меня хлеще, чем рев бомбардировщика, пикирующего в каких-нибудь пяти метрах над головой. Ну и уж если продолжать по правде, то от окна я отойти вполне успел, и к тому времени, как путь до дверного глазка был пройден, порядка ста пятидесяти грамм хереса не без оснований уютно чувствовали себя органичной неорганической частью моей биомассы.

Недобрая карикатура FM - идиотки Настасьи Филипповны. Случайная, а потому отвергнутая дочь Геры, зачатая посредством аккуратного белого шарика, посланного клюшкой для гольфа и метко заставшего божественную особу врасплох, возлежащей на заповедных лужайках Олимпа и задумчиво почесывающей лохматую промежность. Воспитанница одноглазой и беззубой, но каким-то образом до сих пор привлекательной, прости Господи, с Тверской…

Пока подобные эпитеты продолжали приходить мне на ум, а ум по одному ему известным критериям выбирал наиболее удачные из них и через ротовую полость выпускал на волю, внезапная гостья освободилась от демисезонного балахона и грязных сапог. Вследствие освободительных действий взору предстала лучшая ее часть - пара ног. До половины бедра прикрытые обтягивающей юбкой и зачехленные в темные, E-2 прозрачные чулки (то, что это именно чулки, а не колготки, я узнал немногим позже), они сумели остановить генерируемые мною звуковые колебания. Наступившая после "невнятной проекции на стену Мавзолея силуэта Надежды Константиновны, сношающейся с лампочкой Ильича", пауза была прервана сообщением интервентки о желании есть, после чего она продефилировала на кухню, а я, решив, что с ней хрен, вернулся к источникам вдохновения.

Не могу точно сказать, сколько и каких единиц времени я провел, решая сложную задачу выбора из трех, так ни на что и не решившись, но этих самых единиц вполне хватило ей, чтобы придумать и осуществить жестокий диверсионный акт - привести в действие один из "скрытых излучателей мощнейшего синтетического навоза, в результате вещания которых стоит такая бесподобная, столетняя, затхлая вонь, что хоть святых вон выноси" (прошу прощения, своего определения как-то не придумалось). Из источника тотчас же посыпались вести с полей, где под руководством полевых командиров, полые исламистские головы которых тяготели к половому самоутверждению во время половодья на реке Терек, полным ходом шел процесс… Ни одни гипотетические, равно как и реально существующие ворота не смогли бы предоставить лаза для такого беспардонного вторжения чьих-то параноических, абсолютно нереальных представлений о жизни в мой абсолютно реальный мир. И знаете, что она мне на это ответила? Переключить?!

Я лихорадочно соображал, не слишком ли и где точно завалялась бейсбольная бита, при помощи которой можно было бы эффектно снести этой обладательнице чудесных ножек голову за очевидной полной ее ненужностью, когда раздалось "фа - ми". 30-ти секундная немая сцена, затем опять "фа - ми". Вопрос "кого это еще несет?", произнесенный мной, был задан механически и не имел конкретного адресата, но, к моему удивлению, на него последовал ответ, заключавшийся в предположении, что это доставка пиццы. Для того, чтобы определить, кто был инициатором этой доставки, вовсе не обязательно было регулярно проставляться опием, крайне благотворно влияющим на способность мозга к дедуктивному способу умозаключений. На кухне ей, видимо, не удалось добыть себе пристойного корма, но зато там оказался телефонный аппарат. Результат - серьезный молодой человек в красно-синей униформе, стоящий на пороге и протягивающий мне коробку, тоже красно-синюю, кажущуюся естественным продолжением его руки, и счет, являющийся естественным продолжением такого протягивания. Слышимо, получение и внимательный пересчет денег лишили язык этого разносчика заразы необходимого количества костей, так что, внезапно почувствовав необычайную гибкость, он стал мотать им (кто кем?) почем зря, осведомляясь, можно ли ему полосочку. Переспросить о чем, собственно, шла речь, мне так и не удалось, настолько оперативно из-за моего плеча подали голос, мол, конечно можно, все - там, в большой комнате.

Нужно ли говорить, что я думал по поводу ситуации, в которой оказался? Даже если и нужно, то нечего. Мыслительные способности были мной навсегда утрачены, дыра, в которую я попал, была, безусловно, черной. На фоне поглотившего меня мрака навязчивым калейдоскопом перемешались слайды: он, она, порошок, ее глаза, ее улыбка, его напряженность, ее ноги, порошок… Хотелось бежать, спрятаться и выть. Влезть на дерево и уже оттуда выть. Очень хотелось, но исполнению этих желаний мешало чувство достоинства. Чувство необузданного мужского достоинства, напрягшегося так же сильно, как и в тот раз, когда я увидел ее впервые.

Это случается тут и там, справа и слева, сверху и снизу, в центре и на окраине, в зависимости от того, где в вашем городе находится Казанский вокзал, на убогом перроне которого вы и знакомитесь с ней. Вы делаете первый взгляд и тут же ломаетесь, дробитесь на миллиард мельчайших частей, настолько ничтожных, что каждая из них способна вмещать в себя лишь чувство безграничной благодарности неизвестным рабочим, задержавшим введение в эксплуатацию автоматических турникетов. Этаких железных хреновин, которые сделают использование пригородных электропоездов для вас невыгодным и заставят всякий раз лезть под землю, где подобные встречи практически исключены. Вы помогаете ей дотащить багаж и узнаете, как ее зовут, после чего - мой выход на сцену.

Я менее застенчив и нерешителен. Я с силой (~ 0.5 лс) отталкиваю вас и перехожу прямо к делу - где, как скоро и на каких условиях я смогу увидеть и потрогать. Она еще сомневается в твердости моих намерений, опровергнуть или подтвердить ее сомнения сможет только результат небольшого теста - я должен устроиться на работу по доставке пиццы и по первому ее зову оказаться там, куда этот зов укажет. Проще репы.

Бодрящий эффект заставил себя ждать, и, по мере того как он наступал, отступали темные тона фона. Слайды остались теми же, но выглядели уже иначе - клеймо недосягаемости исчезло с ее изображений, оставив просто притягательные формы. Его телепатическая сила, с помощью которой он мог, не произнося ни звука, сообщать свои агрессивные настроения окружающим, пропала, вследствие чего сама его фигура стала бесхитростным объектом. Ну а порошок…

Она подходит к нему по-кошачьи мягко, нежно льнет, кладет свою ладонь на его член, он собирает ее в охапку и тащит в дальнюю комнату, а через несколько минут, видимо кончив, начинает напевать на мотив "Течет река Волга" "Течет река Терек, там есть один берег, там есть один берег…". Это представление, видимо, из разряда ее экстравагантных тестов, не может изменить моего решения. Мне здесь нравится. Я останусь здесь, чего бы это мне ни стоило. Никакая цена не сможет как-то больно ударить по кошельку моего жалкого существования, на которое я не вполне добровольно, но абсолютно сознательно согласился. Я - разносчик пиццы. Тщедушный мелкий человечишка, бессильный не только перед силами природы, но и перед решениями других людей, более сильных, способных в любой момент сорвать меня с той грядки, на которой я рос, и, использовав, выкинуть подыхать куда-нибудь. Хотя бы вот на этот самый Терек.

Этот другой, конечно, согласно общепринятой классификации, мне не чета. Он называет себя писателем, творческой личностью и еще все знают кем. Натолкав в себя порошка по самый мозжечок и утратив способность к покою, я брожу по комнате и везде натыкаюсь на обрывки его писулек, исполненных претензиями на оригинальность. "Тысяча девятьсот нынешний год. Настоящее время, настоящие дни. Я трогал - все без обмана…" Или "Он не понимал, на каком языке шла речь, но улавливал каждое слово, и если бы его попросили повторить, что он услышал, задание было бы выполнено безошибочно. Говорили примерно следующее. The word 'парабеллум' comes from 'parable' and the thing that this device was to be teaching us is…"

Люди, тыкая в меня своим безликим холодным пальцем, заключат, что либо я обезумел от нахлынувших на меня чувств, приведших меня сюда и заставляющих остаться, либо найдут более прозаические мотивы принятых мною решений. Несмотря на осознание всего этого, у меня лишь повышается слюновыделение, проявляется острое желание чихать и производить акты дефекации. Естественно, я не рассчитываю на абсолютное и единоличное владение ею. Напротив, я готов делить ее со всеми, лишь бы хоть что-то досталось и мне. Я настолько утратил чувство собственника, что готов буду присоединиться к ним 3-м прямо сейчас. Я встаю с дивана, делаю глубокий вдох и проникающий выдох, тушу сигарету (наверное, уже десятую с тех пор, как я сюда пришел) и подхожу к окну. Сомнений нет - этот шаг будет сделан, нужно лишь немного времени для укрепления единого русла, чтобы затем направить в него все свои мысли и силы.

За окном, поверх стоящих неровным строем голых деревьев и мерцающей гирлянды автомобильных фар, растянутой вдоль угадываемой щели - Яузы, изгибается недавно построенный элитный жилой комплекс на Рубцовской набережной, а рядом с ним - обыкновенная хрущевская пятиэтажка, в которой я всегда думал, что живу. Затвердевший от избыточной бодрости мозг не позволяет определить, почему именно, но это созерцание меня забавляет. Какой-ни будь поэт, из числа уже давно сгнивших, сказал бы, прищурив глаза, запрокинув голову и выпятив грудь: "Взгляд с другой стороны". Сторона действительно другая, принадлежащая как раз тому дому, здоровенному кишащему муравейнику, наблюдение которого и попытки догадаться о том, кто, и о том, что эти кто в котором, и так и эдак занимали вечера.

Постепенно долгое наблюдение и сопутствующие мысли входят в психоделическую фазу - поверх объектов панорамы, сначала робко и неясно, а затем все отчетливее проступает ее изображение. Я долго изучаю его, пытаясь определить смысл проявления, прежде чем понимаю, что это отражение в оконном стекле и она, беззвучно появившись снова в комнате, стоит у меня за спиной.

Было еще только недалеко за полночь, речь шла всего лишь о понятиях "вчера", "сегодня", "завтра", о днях и - даже более того - о частях дня. В состоянии явной убежденности, что перед глазами прошли жизни, как минимум две, было непреодолимо сложно втиснуть себя с таким багажом - тюками и чемоданами эмоций - в какие бы то ни было временные рамки, тем более, в такие узкие. Зато вполне преодолимо было количество хереса, чуть более 0,5 бутылки которого бесхозно прозябало на столе. Постепенно тяжелея в процессе преодоления, убедившись, что я уже не в состоянии выдавить из чудо - коробки ничего стоящего и даже хоть какого-нибудь дармового, какими бы хитрыми и умелыми ни были мои манипуляции с пультом дистанционного управления, мне пришлось сдаться высшим силам, повелевающим сесть за стол, кликнуть буквы "и" и начать расставлять над ними точки.

Букву "и" № 2 я встретила на вокзале. Электричка с 47-го километра, доставившая меня туда, была последним звеном в цепочке поездов различной дальности следования, самолетов различной конструкции фюзеляжа, пароходов различного водоизмещения, БэТээРов с пушками различного калибра и носилок различного предназначения, отделивших меня, беспечно и нескромно живущую в уютной бытовке на самом берегу Терека, от другой меня, измотанной и озлобленной гостьи столицы. Километры вязких, как плевок ребенка, сосущего chupa-chups, мыслей. Проекции на нервные окончания глазного механизма не менее нервных лиц перронного населения. Желтые жилеты и их рабы. Дворники и их мусор. Контролеры и чтоб они сдохли. Собачий кал и его хозяев туда же. Я настолько растворилась в толпе и собственном раздражении, что чуть было не упустила источник будущего наслаждения. Должна признать, что он не был единственным, кто обратился ко мне - кто-то (может быть даже вы) помог мне донести вещи, умудрившись при этом не вызвать у меня и тени сомнения в правоте бушующего в моей голове раздражения по поводу безразличия местного населения.

Мне всегда было известно, что очень немногие действительно хотят меня, что желания большинства по своей воле время от времени обращающихся ко мне неискренни или поверхностны. И все же там, где я совсем недавно была другой, люди замечали меня и не могли обо мне не думать, они были так непохожи на то, что начиналось с Казанского вокзала и простиралось на десятки километров вокруг. Суета. С таким контингентом нельзя играть или даже заигрывать, его можно только насиловать.

Этот мальчик, затейливо передвигавшийся, ничуть не касаясь трясины испражнений, в которой другие, несмотря на видимую скорость, вязли по пояс, тоже провоцировал меня на проявление насилия, на насилия другого рода - жестокости, даже садизма, в отношении чрезмерно доброго и наивного существа, того рода насилия, о котором знает всякий, кто когда-нибудь был настроен на волны FM. Вся бравада, бесцеремонность, с которой этот юноша обратился ко мне, была просто личиной, защитной окраской хамелеона, мякиной, на которой меня не проведешь. Он и не провел - роль проводника исполнила я, без единого гвоздя смастерив ступеньки и прочие элементы лестницы с сухого неба на самую что ни на есть сырую землю, той лестницы, по которой люди двигаются одновременно в обоих направлениях. Чудеса моей инженерной мысли, проявившиеся в конкретных технических решениях, как мне кажется, молодой человек уже успел изложить в соплях и ласках. Он сам хотел того, что получил - возвращения когда-то утерянного ощущения гравитации.

Теперь что касается буквы "и" № 1. Все, что ее касается, превращается в какой-то низкопробный каламбур, будь то исцеляющая рука Христа или партия героина брутто. Мне, видимо-невидимо, уготована та же участь. Я, конечно же, не пуля (некоторые человеки, на первый взгляд мыслящие, представляют себе меня, мне - себя и т.д.), но все же порою, главным образом, весеннею, я позволяю себя дурить. Подходя к двери этой квартиры, не покладая рук я наивно полагала, что мне удастся обуздать его, что он не выдержит этого родео, что… Что-что… много еще чего было положено в основу моего предвкушения. И что я вкусила в результате? Давайте сначала разберемся в результате чего.

Этот, с позволения сказать, индивидуум, едва лишь перестав удручать благочестивых родителей количеством экскрементов и частотой их выделения в только что вычищенные пеленки, начинает мыслить. Обычный в общем-то процесс с самого начала проходит у него необычайно бурно, подпитываемый гигабайтами информации, поглощаемой с жадностью, не имеющей подходящего эпитета. Благодаря какому-то дефекту мозга и интенсивности его использования, к моменту полового созревания обладателя черепная коробка с трудом может удерживать в себе гигантский объем взрывоопасной каши, норовящей вырваться "на пасмурную ружу", как сказал поэт. К моменту нашей встречи его голова представляет собой емкость с зарядом, который с успехом и на забаву благодарной публики можно использовать при устроении праздничного фейерверка. Жаль, что в конце никто не видит этого самого конца.

Гений, скажете? Сосихуй! Именно так - безапелляционно и в одно слово. Далеко не единственное, на что у него не хватает здравомыслия, так это на самооценку и осознание своей ничтожной роли в истории, даже в самой подробно изложенной. Функция не талантливого писаки, участвующего в создании литературной массы, может и необходимой для произрастания действительно сильных произведений и их авторов, ну и что? Худосочная кривая в локальной системе координат. Он кичится неординарными идеями своих произведений, постоянно при этом подгоняя их под то, что выползает из-под пера, так что от действительного замысла ничего не остается. Вот и сейчас, высунув язык, он выводит от моего лица эти самые строки, абсолютно неплановые, только что родившиеся в его больной голове. Неспособность к элементарному самоанализу позволяет ему таким образом рассматривать свое жалкое сказание как заведомо созданное для введения доверчивого читателя в состояние замешательства, как что-то даже заумное, хотя изначальной целью было создание легкого порнографического пафоса.

Виновата. Слишком увлеклась обличением. Все этот чертов херес. Вино. Вата. Да. И как я могу сохранять хладнокровие, когда расчеты мои провалились, когда я вынуждена ощущать эту самодовольную улыбку, теперь уже, видимо, навсегда застывшую на его лице. Я чувствую его радость, которую вызывает абсолютно все - и мое исступленное состояние, и чей-то хладный трупик под скукоженным деревцем неспортивно выглядящего стадиона, и собственный нелепый вид, и вся эта кровь и боль человеческая… Это поведение еще можно было бы признать приемлемым, но не здесь - не в квартире, где люди обычно занимаются самоубийством!