Лично для меня это до сих пор не ясно. Жалею ли я об этом? Думаю, что нет. Для меня нет ничего хуже, чем знать, с чего все началось. А вдруг с меня? Вдруг я послужил причиной? Это было бы слишком тяжело в сложившейся ситуации. Я бы стал по-другому относиться к Алексею. Не хочу сказать, что меня успокаивает мысль о том, что все произошло по его вине. Нет, это не так. Просто я чувствовал бы себя тревожнее. А так я в состоянии испытывать нежность... И какая, в сущности, разница, кто виноват: я или он... Или кто-то на Земле, какой-нибудь рядовой исполнитель... или высокопоставленный начальник... или признанный всеми, выдающийся конструктор. Цепочка могла разорваться в любой части, любое звено могло прохудиться. От этого результат не меняется. И наше с ним положение тоже. Мы движемся плавно. Никто из нас двоих не совершает резких движений. Ведь мы же, в конце концов, разумные, интеллигентные люди. Мы многому научились в свое время: как вести себя в экстремальных ситуациях, как собраться с духом, не растерять то, что имеешь, и использовать весь потенциал возможностей... Другими словами, мы, руководствуясь кодексом космонавта, не можем позволить себе лишнее, в том числе думать о том, кто же все-таки виноват. Такого рода рефлексия окончательно бы запутала наши отношения, наши плавные, неспешные отношения... Да, наши отношения. Что мы знали друг о друге до этого? Лишь своего рода анкетные данные: какие-то даты (и то приблизительные) рождения, окончания учебных заведений, поступления в следующие заведения и их окончания; имена родных, я имею в виду, конечно же, самых близких родных: жен и детей; я знал, как зовут его пса и его породу, совершенно, как мне кажется, не отвечающую укладу жизни нашего скромного городка - это была русская борзая, господи, такая нелепая для наших узких, петляющих улочек, скорее напоминавших дорожки от дома к дому в глухой лесной деревушке, готовые моментально зарасти травой, стоит только повздорить с соседом и не заходить к нему с неделю, для наших приземистых, отнюдь не презентабельных коттеджей, окрашенных либо в белый, либо в терракотовый цвет, с крытыми шифером крышами и небольшими лужайками с правой стороны дома. Вот таков был наш поселок. Ну что может быть хорошего от русской борзой в такой то вот местности? Ничего. Я думаю, ничего... Помимо этого я знаю его вес, рост, размер одежды и обуви, ведь все это не случайно в нашем деле: в нашей профессии не может быть случайностей, по крайней мере, их не должно быть. Все это совпадает с моим весом, ростом и прочими параметрами моего тела. Знаю его группу крови, насколько устойчивы к перегрузкам его органы, его сердце, как будто перед глазами вижу его кардиограмму, знаю его слабые места, его желудок, такой капризный. Конечно, для обычного человека такой желудок мог бы стать объектом гордости, причиной похвалиться своим здоровьем перед гостями или случайными знакомыми, но только не для него - желудок, неспособный при перепаде давления более чем на пять атмосфер за десять секунд удерживать содержимое. Конечно, такое случается очень редко, я бы сказал, это чисто теоретические условия, однако необходимо быть готовым ко всему... Я знаю его привычки, пристрастия в еде и в отношении выпивки, его любимый цвет носков, рубашек, трусов, всегда дешевых, утилитарных трусов. Издалека узнаю его походку - широкий, уверенный шаг и руки, скованные, судорожно отмахивающие на уровне бедра в поисках карманов или спокойно покоящиеся в карманах, если те - какая удача! - присутствуют, - неважно, задние или передние, - и тогда плечи и торс зеркально отражают поступательное движение ног, запаздывая на какое-то мгновение и тем самым создавая у стороннего наблюдателя ощущение встречи с участником соревнований по спортивной ходьбе. Такая вот энергичная, приковывающая к себе внимание поступь... Да... Вот видишь, Алексей, сколько я могу рассказать о тебе... Подозреваешь ли ты об этом?... Думаю, да. И нисколько не сомневаюсь в том, что и ты способен поведать многое обо мне. Но важно ли это? Насколько это знание может нам помочь? (Если вообще что-то способно сейчас нам помочь) Насколько оно укрепит нас, принесет какую-то пользу. Может ли вообще сейчас что-то принести пользу? Что? Ты что-то хочешь сказать по этому поводу?... Ты вообще слышишь меня?... Слышишь ли ты меня, как я слышу себя? Ты... ты не можешь слышать меня... Теперь и ты, и я со всей очевидностью понимаем, что все это - не что иное, как свалявшееся по углам барахло. Вот что это такое. Все эти наши обоюдные любезности - ведь это на самом деле любезность - знать о друге достаточно, чтобы не причинять ему боль, заставляя его менять свои планы, подстраиваться под тебя, (ни для кого не секрет, что это утомительно - урезонивать свои порывы в угоду кому-то другому, пусть даже другу) - так вот, все эти наши реверансы можно теперь отнести на помойку...

Сколько времени мы вот так вот вальсируем, взявшись за руки или обхватив друг друга за плечи? Ответа нет. Его и не будет. Ответ на такой вопрос жестко привязал бы нас к какому-то отрезку времени, сами собой неминуемо возникли бы точки отсчета. Авария, расстыковка - точное количество часов, секунд, сочетание дня, месяца, года. Это зафиксировано в ЦУП с завидной точностью, занесено во множество журналов с присущей всем высокотехнологичным индустриям скрупулезностью. А я не могу даже приблизительно прикинуть, сколько я смотрел на улетающий прочь корабль, движущийся по запланированной траектории вдаль. Когда меня разворачивало спиной к нему и я не мог повернуть голову из-за несовершенности конструкции скафандра, я знал, что наблюдение за кораблем не прекращено, оно не прекращалось ни на секунду, пока оно было возможно: обхватив друг друга за плечи, я и Алексей, медленно вращающиеся вокруг нашей оси, по очереди имели возможность провожать корабль взглядом. Сколько времени прошло до того самого момента, когда я, развернувшись наконец лицом к Земле, не смог различить ничего в темноте, никаких признаков нашего ( скажем так, до недавнего времени нашего) пристанища? Сколько я сжимал Алексея в своих объятиях подобно конструктору, не способный расслабить мышцы рук, пытаясь подготовить его к тому, что он увидит, когда подойдет его черед следить за кораблем, вернее, подготовить к тому, что он там не увидит, и поддержать его; единственная, я считаю, вполне допустимая реакция в подобной ситуации - это крепкое объятие. Возможно, он не понял меня сразу, но понял позже, когда и его руки стиснули мои плечи, словно тиски. Это означало, что теперь мы оба потеряли всякую надежду и остались совсем одни... Спустя какое-то время натиск чувства утраты, конечно же, ослаб, руки обмякли, и это должно было означать, что нам необходимо похоронить это чувство, а вместе с ним и все прочие, связывающие нас с Землей и грозящие поглотить нас, засосать в водоворот памяти, памяти о прошлом, неважно, хорошее или плохое оно было, это прошлое, оно неминуемо должно было ранить нас лишь одним фактом своего присутствия внутри нас. Да, настала пора жить настоящим, и уж эту-то схватку мы выиграли. Я почувствовал, как Алексей похлопал меня по левому плечу (он словно обжег меня этим трехкратным касанием; я до сих пор чувствую его ладонь, как будто она оставила свой дымящийся отпечаток на глыбе льда, а два потока слез, проложивших себе путь от уголков моих глаз по многочисленным складкам, по скулам к горлу и затем вниз шеи, выжгли два тонких огненных русла; закрыв глаза, я в любой момент могу вернуться назад в то мгновение). Я не видел его лица за стеклом шлема, но мне показалось, что он улыбнулся, во всяком случае мне хотелось бы в это верить. И как я мог со своей стороны не ответить искренней улыбкой на такой великодушный жест?! Ничего, что он не увидит ее, мою улыбку, он услышит ее, почувствует ее отзвук в себе... В ответ на это он еще раз крепко сжал меня в объятиях всего лишь на несколько секунд, а затем вдруг - как это было неожиданно и рискованно, но вместе с тем в высшей мере романтично - правой рукой взял меня за левую руку и, слегка оттолкнувшись от моего плеча, выровнялся со мной в одну линию. Когда я оправился от испуга, что мы по оплошности могли бы расстаться, то обнаружил, что мы движемся парой, рука в руке (больше нас ничего не связывало) по направлению от Земли и от множества других, таких знакомых по картам и макетам планет, в том числе и от Солнца прочь в темноту... Прощай, сердцевина солнечной системы... теплая ее часть... Но, как ни странно, именно сама темнота нисколько нас не пугала. Это была лишь теоретическая темнота. Наши скафандры, освещенные светом солнца, излучали неоновый нимб. Вдали, подобно далеким ночным огням, светились планеты Юпитер и Венера. Я играл с ними, если можно так выразиться, вовлекал их в игру своего куцего воображения, то пытаясь представить, что они очень далеко и настолько огромны, что кажутся мне такими, какими я их вижу, лишь в силу своей непомерной величины, то представляя их близко. Самым абсурдным было почувствовать их на расстоянии вытянутой руки, словно теннисные шарики перед глазами. Заходя в своем увлечении чересчур далеко, я даже вытягивал руку, естественно не надеясь там что-либо нащупать, лишь ради полноты ощущения, чтобы игра была честной. Самым же захватывающим занятием было видеть их в действительном масштабе и понимать, на каком же расстоянии они от нас на самом деле и каков их размер (все равно достаточно большой, достаточно для того, чтобы захватило дух от сравнения) на рациональном уровне относимый к категории "бесконечный", и путь до них - он такой невыносимо долгий! Сколько шагов?! Сколько лет?! Сколько поколений вот таких вот, господи, мудаков?! Да, реальность, вопреки всем расхожим убеждениям, способна удивить намного сильнее, чем вымысел, стоит лишь смахнуть с нее налет повседневности, стоит лишь вспомнить о том, что она... что она здесь, дышит тебе в спину...

Алексей плавно развернулся ко мне лицом. Что он хочет мне сказать? Я предвкушаю очередную игру - так уж, видимо, и будут развиваться наши отношения: его подача первая, я принимаю. Меня вполне это устраивает, ведь я не так уж решителен, а он - словно не желает заглядывать вперед, он никогда и не испытывал особенного беспокойства по этому поводу. Можно сказать, что мне в этом смысле повезло, что именно он сейчас рядом со мной. Берет левой рукой мой локоть, перехватывает правую чуть дальше, левую выше правой на предплечье, и вот через два таких приема он уже бережно обхватил меня за плечи. Я ценю его осторожность, высокий уровень надежности его действий помогает ему быть уверенным в успехе. Но, - черт возьми, как он деликатен, - в его действиях столько тепла и заботы обо мне, именно в надежности она и проявляется в первую очередь - он не дает ни малейшего повода для беспокойства, наблюдать за ним одно удовольствие, и от этого сразу чувствуешь такую негу... Алексей тем временем постепенно, одно движение за другим, спустился вниз по мне и замер, обхватив руками мое левое колено и прижавшись грудью к голени. Я опустил голову, насколько это было возможно, вниз. Он держался за мою ногу, нижняя часть его тела простиралась дальше, он медленно болтал ногами вперед-назад. Мы словно модель молекулы, слышишь? - смеюсь я внутри своего скафандра и как могу подыгрываю ему в этом: расставляю в стороны руки и ноги. Как он льнет ко мне! Он такой нежный... Какое-то время вот так вот мы и летели. Я постоянно чувствовал его ладони на своей голени. Их прикосновение - его невозможно переоценить. Это сродни чувству, испытываемому, когда наблюдаешь кормление младенца и представляешь себя на его месте или смотришь с высоты своего неуклюжего человечьего роста на коробку со щенятами - как они тыкаются слепыми мордочками в живот довольной, млеющей, разбухшей суки, их запаздывающие беспомощные конечности и хвостики, их тревожный писк, как он затихает, и они, словно поспевшие, налившиеся тяжестью груши, опрокидываются назад и засыпают... как головой в ведро с парным молоком... А мы? На кого мы похожи? Уж не сродни ли двум огромным морским черепахам - столь же медлительны, неуклюжи в своих белых одеяниях, степенны, поневоле степенны. Бороздим просторы космоса наравне с огромными сферическими массами ржавого железа и грязи - я имею в виду планеты, астероиды, метеориты... Пожалуй, что так... Следующим был мой шаг. Я не долго размышлял, что мне предпринять. Как говорится, от добра добра не ищут. Пусть Алексей испытает то же, что и я, когда он обнял меня за ногу - такую же, не побоюсь этого слова, щенячью негу. Мы просто должны поменяться местами, и тогда каждый почувствует, какое наслаждение испытал напарник. Ведь нам некуда торопиться, излишнее, поспешное разнообразие нам ни к чему. Так я и поступил - опустился вниз по его ноге и сжал его колено, а затем его голень, а затем, перейдя всякие пределы осторожности, уцепился обеими руками за его ступню и повис на ней, если можно так выразиться в подобных условиях, поднялся снова до голени, прильнул к ней, прочно обхватив ее руками - это моя благодарность тебе, Алексей. Я чувствую всей своей грудью, как содрогается от благодарности и твое тело, резонируя с моим. Я же, в свою очередь, могу лишь испытать тихую радость за нас с тобой, теперь настал мой черед сделать это, как до этого поступил ты. Надеюсь, что я принял правильное решение. Оно должно помочь нам пережить эти нелегкие дни и понять, как много мы еще можем сказать друг другу... как много мы способны охватить... какой широкий спектр чувств... Я могу вот так вот целую вечность находиться, что называется, у твоих ног, окутанный безбрежным океаном космоса... именно это чувство теперь захлестнуло меня целиком, не оставляя ни малейшего шанса на победу размышлениям, например, о паховой грыже моего пятилетнего мальчугана или что-то в этом роде... все-таки я немного волнуюсь... Так что я побуду здесь, если только ты не против... А затем он садился мне на плечи. И я садился ему на плечи. Он сжимал мою вытянутую вверх руку за кисть своими вытянутыми руками, его ноги и туловище зеркально отражали мои. Сидел у меня на спине, обняв за шею. А затем я. Так, кажется, прошла целая вечность. Сколько вариантов, неисчерпаемая бездна возможностей поддержать друг друга - и так, и эдак. Забавная акробатика, не правда ли Алексей? Забавная... Сплетения рук, ног, животов, спин, голов - от всего этого веет таким вселенским теплом. Не правда ли, Алексей? Так что продолжим наше представление, пока не стошнит...

Именно тогда, когда Алексей начал эту игру, я в очередной раз остро осознал, что наша физическая неповоротливость обязывает нас к чему-то большему, чем плавные жесты, что для достижения гармонии нам необходима тождественная леность мысли. Простые неуклюжие размышления - вот что нам сейчас необходимо. То, что есть на самом деле, здесь и сейчас... Я уже приложил достаточно усилий, чтобы разделаться с прошлым, надеюсь, на этот раз с ним я расстался бесповоротно. А будущее?

"Господи, что же дальше?" - именно такой вопрос я задавал себе с самого начала. Но вдруг понял, что не имею на это права. Как это малодушно, подумал я, это - гнусное предательство и по отношению ко мне, и по отношению к Алексею. Однако то, что я на протяжении всех этих отнюдь не эффектных, черепашьих цирковых выкрутасов все равно рефлектировал на эту тему, рассматривал различные вероятные исходы, достоверно подтверждали тихие спонтанные ручейки слез, увлажняющие время от времени мои щеки - только так я и замечал их. Нет, никаких спазм, все в высшей степени интеллигентно. Во время подобных слабостей я, изможденный физически, говорил себе: "Я - аффективный нуль... Я - аффективный нуль..." Сколько могло продлиться это состояние, насколько эффективны подобные уговоры? Я не знаю. Но, чу, кажется, я чего-то добился... и не только я... Кажется, мы вот-вот заснем, уткнувшись носиками друг в друга, - воистину, пришло время передохнуть, - кажется, засопим друг другу в подмышки. Алексей и я - одни на всем белом свете, два фосфоресцирующих комочка, окутанные черной толщей бесконечности, как огромной скорлупой, замурованные в ней, безнадежно затерявшиеся в качестве мертвых зародышей в ее зыбкой завораживающей мякоти для пытливого глаза астронома, препарирующего звездное небо телескопом, потерявшиеся для всех видов доброжелателей, высыпавших на залитую лунным светом поляну: Где же наши мальчуганы? Мама, а где папа, вон там, или вон там? Дорогой, ты слышишь, я не верю в это... А зря... И себя... Два уже, слава богу, флегматичных эмбриона, интуитивно слипшихся в некое жалкое подобие шара: животом к животу поперек друг друга, ноги согнуты в коленях и поджаты, головы прижаты - моя к его спине, его к моей спине - руками обхватили друг друга (вот к чему мы пришли в итоге), и засыпаем (теперь это очевидно, мои веки плотно сомкнуты, и нет уже во мне такой силы, чтобы их разомкнуть) на своей неведомой орбите... Мы - всего лишь очередная порция космического мусора, отлетающая в забытье. Согбенны, недвижимы, кротки, сиротливы, тревожны, молчаливы. Но, господи, мы так нежны, так беззаветно нежны...